Чингиз Гусейнов родился в Баку, живет в Москве. Пишет на азербайджанском и русском языках. Заслуженный деятель искусств Азербайджана и член Союза писателей России. Читая литературоведческий курс в МГУ, сам считается классиком азербайджанской литературы. Когда он говорит, в его речи два знания, два опыта.
- Чингиз Гасанович, у вас два основных рода деятельности, два амплуа - с одной стороны, вы историк литературы, литературовед, с другой - создатель литературы. В МГУ вы читаете курс по истории литературы народов России. Какую роль в ней занимает литература Кавказа?
- Развал Советского союза искусственно разорвал Кавказ на две части - на Закавказье и Северный Кавказ. Политическое событие вызвало разрыв культурного пространства как в большом масштабе, так и в кавказском. Этот культурный разрыв в контексте исчезающих связей между этносами усугубился географическим разделением. Развитие культуры без взаимодействия невозможно.
Сейчас мы вступили в полосу деградации литературы, которая замкнулась в узкой национальной проблематике. Раньше через национальное выходили на общечеловеческое, сегодня углубление в национальное несет яд отчуждения и противопоставления. На протяжении нескольких поколений эта враждебная разобщенность будет придавать литературе несвойственные ей деструктивные функции. Литература будет становиться орудием пропаганды, орудием утверждения сугубо национальных особенностей в противопоставление миру.
- Это новое явление на Кавказе?
- Новое. До этого литература не была так политизирована. Социально-исторические особенности развития этноса привнесли политизацию в ХХ веке. Политизируется и духовность. Кавказ невозможно рассматривать вне трех империй - Оттоманской, Персидской и Российской. Исторически сложилось, что самостоятельного значения этот регион никогда не имел. Это связано, видимо, с гигантским количеством этносов и наличием всех мировых, за исключением буддизма, религий с разными ответвлениями. Однако у всех у них сохранялась автономия духовной жизни, поэтому политизированости быть не могло. Она возникает с тягой к государственному обособлению. Народы, ставшие частью империи, заражаются духом государственности. Ведь в каждой империи есть титульный этнос. По мере духовного развития других этносов возрастает чувство этничности, а отсюда желание государственного обособления.
- Часто период самосознания этноса совпадает с периодом зарождения и развития национального языка и литературы. Было ли так же на Кавказе?
- В какой-то степени да. Я могу сказать про азербайджанскую, армянскую и грузинскую литературу. В случае с Азербайджаном литература начала развиваться с началом формирования тюркского национального самосознания. Так как в течение многих веков азербайджанская литература развивалась в русле персидской литературы как персоязычная литература. Начиная лишь с XIV-XV веков, когда начинает появляться этническое самосознание в рамках Персидской империи, возникают первые произведения на родном языке. При этом литература остается двуязычной - персидско-азербайджанской. Плюс арабский как язык науки.
В Грузии этническое самосознание зародилось позже. Даже Шота Руставели хоть и писал по-грузински, но использовал персидские сюжеты. Национальное осмысление в светской литературе появляется только в XIX веке. Первые несколько веков на национальном языке создавались лишь чисто религиозные тексты. Однако было тяготение к формам более развитой персидской литературы, потом при изменении социально-исторической формы - к русской.
- Каким образом вы оцениваете влияние кавказской литературы на ваше собственное творчество?
- Я как критик, как педагог, как профессор, человек, находящийся на госслужбе, жил в условиях компромисса. Я действовал не так, как я думал, а как принято было действовать. Я понимал, например, что ввод войск в Чехословакию - это позор, но я не вышел на Красную площадь. Я начал писать, потому что мне было недостаточно говорить дома о несправедливости, которую я видел вокруг. У Низами есть прекрасная притча в поэме об Александре Македонском. Так как Александр ходил все время в шлеме, то люди начали говорить, что у него есть рога. И только брадобрей знал правду об этом. Он мучился от необходимости поделиться ею с кем-нибудь. Он нашел высохший колодец и сказал туда: "У Александра есть рога". Потом на этом месте вырос камыш. Его срезал пастух и сделал из него свирель. И как только он заиграл на этой свирели, свирель запела: "У Александра есть рога". Так все об этом узнали. Так вот копилось и у меня, и я стал писать, чтобы избыть то, что меня мучило. До этого я писал небольшие рассказы и их легко печатали, но когда я написал свой первый осмысленный роман "Магомед, Мамед, Мамиш", столкнулся с тем, что его не захотели публиковать. Я работал в Союзе писателей консультантом по национальным литературам. Потом вступил партию - не по убеждению, а потому что так было принято. Потом меня избрали секретарем партийного аппарата. Я заступался за сотрудников, исходя из чисто здравого смысла. Потом меня пригласили работать преподавателем в Академию общественных наук при ЦК КПСС. Работая там, я осознал: "Боже мой!.. Огромное сборище карьеристов!.." Обычно на заседаниях я писал на кого-нибудь стишки. И как-то сидя на одном из таких заседаний (вышло очередное постановление ЦК, нужно его обсуждать), я понимаю, что не нужно собираться всем на два часа, чтобы каждый сказал "дважды два - четыре". Я представляю себе картину: вот я сейчас скажу: "Дорогие товарищи! Мы все взрослые люди. Ясно, что мы просто теряем время. Может, дома нас ждут, а мы тут сидим и одно и то же перетираем". И что бы произошло? Хотя все понимают, что я говорю правду, они вызывают скорую, потому что только сумасшедший может такое говорить. То есть за советские годы мы разучились говорить то, что думаем. И мы снова к этому пришли. Хотя это где-то в природе человека, но не до такой же степени. Так родился у меня первый роман, в котором главный герой борется и не согласен, но только внутри. Я в сущности показал самого себя. Этот роман я перевел сам на русский, и он зашагал по миру. Хотя в Баку он до сих пор не издан.
В своем творчестве я освобождался от мучавших меня тем, продолжая служить и говорить то, что надо было. Но сейчас наступил период, величие которого заключается в том, что я могу говорить, писать и публиковать все, что я хочу. Но сегодня лично у меня возникли трудности в творчестве. Я не могу писать о России, не могу изобразить быт и семью русского человека, для меня это несколько искусственно. Я беру близкие мне темы, связанные с Азербайджаном и азербайджанцами. Как описать то, что происходит? Публицистика более откровенна, чем что-либо, что ты изобразишь в романе. Необходимо продолжить великую линию критической литературы, идущую с гомеровских времен. То, что я написал бы и напечатал, не соответствует духу современного народа. Я анализирую ситуацию, а народ не хочет этого. Ведь народ может быть массой, а в исключительных случаях и чернью. Мы приблизились к пушкинскому "Народ безмолвствует". Есть отдельные личности, но их могут побить, их могут посадить. Еще возникает довод, что я антипатриот, потому что я даю "врагам" пищу. Можно сказать, что я пишу для себя. У меня есть такой тезис, что каждый уважающий себя писатель должен иметь хотя бы одно неопубликованное произведение. Очень сложно писать. Я почти написал одну вещь, но я пока ее не отпускаю. Я еще не закончил чисто художественно, но я хочу показать, что такое есть современный человек, современный азербайджанец. Можно опубликовать, и будет шум, но не хочется спешить.
Источник: www.vestikavkaza.ru ( с сокращениями)