Азербайджан, Баку, 8 января /корр. TrendLife Эльдар Гусейнзаде/
Заслуженный деятель искусств Азербайджана, дирижер Ялчин Адигезалов, который в последние годы больше работал за рубежом, с прошлого года стал чаще выступать на азербайджанской сцене, что конечно очень радует. Мы очень часто интересовались его комментариями по тому или иному вопросу, но полноценной беседы ни разу не получалось. После замечательного концерта памяти Равеля, которым он дирижировал, этот недочет решили исправить. Представляем интервью Ялчина Адигезалова для TrendLife.
- Почему вы решили организовать концерт к семидесятилетию со дня смерти Равеля?
- Равель - один из любимых мною композиторов. Я обратил внимание, что ведущие европейские оркестры не прошли мимо этой даты. Без Равеля музыкальная палитра прошлого века не была бы столь полнокровной. На мой взгляд, в двадцатом веке несколько крупных фигур, определивших настроение, направленность и задавших тон композиторскому мышлению: на стыке веков - Малер, Равель, позже - Рихард Штраусc, Стравинский, Шостакович. Без них серьезная музыка той эпохи не представляется, и все они очень разные. Получилось так, что в начале девяностых, когда я возглавил Государственный оркестр, в репертуар вошли сразу несколько сочинений Равеля. Вторую сюиту из балета "Дафнис и Хлоя", которую мы исполняли 28 декабря, в начале девяностых мы играли достаточно часто. Хорошо помню концерт - "Вечер французской музыки". Время было смутное, неспокойное. A в зале Филармонии люди буквально висели на люстре. Мы сделали очень красивые афиши, пригласительные, а художник Тарлан Горчу из нотных знаков собрал Эйфелевую башню. Это сейчас так много технологических возможностей, а тогда было в диковинку. В финале концерта, после "Болеро" Равеля весь зал встал. Меня тогда это очень тронуло. На улице стреляли, а здесь звучалo "Болеро" и бакинцы, слушая классическую музыку, стоя аплодировали. Незабываемый вечер. A "Дафнис и Хлоя" мы потом исполняли в античном "Аспендосе", когда оркестр отправился в свое первое зарубежное турне в Турцию.
- Особое внимание на вечере Равеля привлек его леворучный концерт...
- Российский пианист Яков Кацнельсон - очень серьезный музыкант. Жаль, что общение было кратковременным, мне хотелось бы еще с ним сыграть. Леворучный концерт исполняется не так часто во всем мире. Многие пианисты начинают его учить, когда возникают проблемы с правой рукой. У Равеля два фортепианных концерта, Кацнельсон хотел играть оба. Но я в этот раз нашел оркестр уставшим, что естественно. Они прошли такой марафон в виде фестиваля Ростроповича, не хотелось их сильно загружать. Мы старались вывести концерт к одной кульминации, а именно к "Вальсу" Равеля, который оркестр исполнял впервые. Новое играть всегда не просто. "Вальс" же сколь популярен, столь и не прост технически. Считаю, что оркестр в целом справился. Было приятно другое. После концерта ко мне подходили музыканты и говорили, что хотели бы еще раз сыграть "Вальс". Они сами поняли, что не выдали на все сто.
- Вы в последнее время играли чаще за рубежом. А в прошедшем году дали немало концертов в Баку. С чем это связано?
- Главной концертной площадкой для меня всегда была бакинская сцена. Расширилась репертуарная политика Филармонии. Там идет интенсивная работа, факты налицо. В этом большая заслуга Мурада Адигезал-заде.
- У каждого дирижера есть свой стиль. Какой стиль у Вас?
- Даже не думал об этом ... Стиль определяется музыкой, которую ты исполняешь. Для меня дирижер тот, кто с оркестром средней руки может добиться приличного результата. Очень легко дирижировать оркестрами высокого класса. Главное, чтобы ты им не мешал. Когда же приглашенный дирижер несостоятелен, хороший оркестр начинает играть сам по себе. Но это - уже не творчество. Дирижирование - это исполнительское мастерство. Важно поймать ощущение звука в руке и научиться этим звуком управлять. Дирижирование - это наука и разобраться во всех тонкостях и сложностях профессии дирижерам-самоучкам не под силу. Очень многое зависит от общей культуры, единства дирижера с оркестром, от количества прочитанных книг, в конце концов. Иногда незначительная мелочь может испортить настроение, но публика не должна этого почувствовать. На мой взгляд, между дирижером и музыкантами оркестра должны сложиться взаимоуважительные отношения. Необязательно, чтобы дирижера любили, но уважать должны. Надо суметь убедить музыкантов, чтобы они пошли за тобой. Я считаю, что плохих оркестров меньше, чем плохих дирижеров.
- Как Вы относились к тому, когда говорили, что Васиф Адигезалов нездоров и должен уйти из Союза композиторов? Особенно часто это звучало в преддверие последнего съезда Союза.
- Никак не относился. Те, кто заявляли такое, не говорили об этом, когда он был здоров. Знаю, что некоторые коллеги Васифа Адигезалова не желали видеть его во главе Союза. Они молчали по другой причине, ибо понимали, что он - Композитор, причем - пишущий. Васиф Адигезалов до самого конца вел активную работу в Союзе. Постоянно проводились пленумы симфонической, хоровой, камерной музыки, юбилейные концерты. Единственное, что они не проводили - это съезд, но проведение съезда это уже прерогатива не Союза. Когда не стало Васифа Адигезалова и члены Союза дали волю эмоциям, стало ясно, что он одним своим присутствием держал марку организации. Его авторитет как композитора и как личности был очень высок и никто не мог бы себе позволить тех неприличий, которые всплыли потом, во время проведения съезда. А сочинения его будут жить, это понимают и те, и другие.
- Тем не менее, съезда не было семнадцать лет...
- Возможно, что были определенные минусы в том, что съезд не проводился так долго. Но как потом выяснилось, это было спасательным кругом для тех композиторов, произведения которых звучат от съезда к съезду. В последний раз они звучали семнадцать лет назад и потом не звучали нигде: ни в Азербайджане, ни за рубежом по одной простой причине: написанное ими не было востребовано. На съезде композитор приносит нотный материал и кладет перед бедным дирижером, который вынужден это исполнять. Оркестр обязан выучивать двадцать пять произведений, потому что - съезд. Я с болью в сердце наблюдал на концертах прошедшего съезда профессиональную беспомощность. Творческий потенциал многих иссяк. Пишут буквально в стол, зачем это плодить? Как можно в начале двадцать первого века писать такую музыку? На последнем съезде право на то, чтобы звучать, имели два-три сочинения. Все остальное, я как дирижер, пускай композиторы не обижаются, играть не стал бы.
Мы с оркестром провели свыше 40 авторских вечеров: Караева, Амирова, Ниязи, Дж. Гаджиева, С.Гаджибекова, Мирзоева, Вайнштейна и других, записали Антологию Азербайджанской Классической Музыки и т.д. Я свой круг композиторов, которых намерен исполнять и пропагандировать, определил, но не ограничил.
- То есть, пока надежда у Вас все-таки есть.
- Не теряю надежды, что появится новое поколение азербайджанских композиторов, произведения которых будут достойны, чтобы их выносить в свет. Нам есть, чем гордиться, a знают нас в мире не так много. В Будапеште, где мы недавно проводили девяностолетие Караева, я зашел в нотный магазин. В каталоге кого только нет, неизвестные композиторы многих постсоветстких стран, и соседней, конечно, тоже. Нет ни Узеир бека, ни Караева, ни Амирова, никого. На каком оперном фестивале в мире ставится азербайджанская опера? Ни на каком. Мы часто проигрываем информационную войну. Есть четкая линия руководства страны на интеграцию в мировое сообщество. Единственный шанс громко заявить о себе - это наша культура, образование и спорт. В 2008-ом мы обязаны как можно больше провести в мире Караевских концертов. Это наш, музыкантов, гражданский долг. Если первый раз приезжаю в страну, то первое сочинение, которое играю - "Азербайджанское каприччио" Фикрета Амирова. Сразу понятно, откуда приехал человек. В этом маленьком произведении - вся азербайджанская история, культура. Дирижерская палочка - мое оружие. Я воюю так и по-другому не умею.